Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 78.

Книга и презентация

Опять и снова, извините за опоздание. Обычная моя задержка. Когда книга очень нравится, не знаешь, как её представить, чтобы не уронить, чтобы и другим она понравилась. Более того, когда считаешь, что книга должна быть прочитана обязательно, как её … пропиарить. Да. Книга Екатерины Лившиц «Я с мёртвыми не развожусь!» должна быть прочитана обязательно. Абсолютно неважно: понравится она или нет. Это надо знать. Про эту женщину надо знать. Поскольку эта книга – верный сколок её личности, то я бы даже так сказал: «Эту женщину надо знать…». Её судьбу, её характер, её судьбу, впаянную в историю нашего Отечества.

Тогда встаёт вопрос: а что такое история? Василий Осипович Ключевский, великий русский историк, однажды вылепил афоризм: «Самое главное и трудное в профессии историка найти смысл в бессмыслице. В умном деле любой философ смысл найдёт. Это не штука. А вот поди-ка обнаружь смысл в бессмыслице!» Спустя несколько лет ему поддакнул, что ли? – немецкий философ Теодор Лессинг. В 1919 году он написал книгу под названием: «GeschichtealsSinngebungdesSinnlosen» («История, как придание смысла бессмылице»). Эту книгу хвалил Карл Поппер в своём знаменитом труде «Нищета историцизма».

Понятно, о чём писал, что доказывал Теодор Лессинг. Нет никакой истории. Есть груда фактов прошлого. Каждый, в соответствии со своими представлениями о жизни, в соответствии со своей идеологией вытаскивает из этой груды те или иные факты и выстраивает более или менее стройную схему… исторического процесса, которого, на самом деле, нет. Как всякая (извините) субьективно-идеалистическая концепция, эта концепция трудно опровержима. Ну, в самом деле, вот эпизод из книги Екатерины Лившиц. Стоят два следователя НКВД напротив беззащитной женщины, бьют её в лицо кулаками, поочередно харкают ей в лицо. Для кого-то (в соответствии с его представлениями о мире) это не более чем печальный, конечно, но … эпизод, издержки большого пути, зато какая тяжёлая промышленность! – какие научные достижения! – какая держава! Для кого-то это – важнейший исторический факт. Тяжело весящий на весах … исторического процесса и перевешивающий и тяжёлую промышленность, и научные достижения, и державу. Нет, не в этическом смысле и не в эстетическом, хотя мерзее и отвратительнее картину трудно себе представить. В социологическом и политическом. Потому что безнаказанное зверство, разрешённое и даже поощряемое на государственном уровне, да ещё подпёртое тяжёлой промышленностью и научными достижениями, способно своротить человеческую цивилизацию в такой кювет, никаким Атиллам с Чингиз-ханами не сравниться.

Однако перейдём к книге. Мне повезло. Я был на презентации этой книги, слышал тех, кто дружил с Екатериной Лившиц, поэтому я буду писать и о книге, и о презентации. Вдова поэта и переводчика, Бенедикта Лившица. Начинал Бенедикт Лившиц, как футурист, лихой русский авангардист. Его воспоминания о футуристической юности «Полутораглазый стрелец» – один из немногих источников по истории русского авангарда. Ушёл на фронт первой мировой добровольцем. Списан вчистую. Ранения, тяжёлая контузия. Георгиевский кавалер. Приехал в Киев. Там познакомился с Катей Скачковой, тогда занимавшейся в балетной студии знаменитой балетмейстерши, Брониславы Нижинской. В балетном мире Бронислава Нижинская известна не менее, чем её прославленный брат, Вацлав.

Вот как сама Екатерина Лившиц вспоминает про это время и про свою учительницу: «Помню Киев в Гражданскую войну – страшный, обстреливаемый, с мёртвыми, валяющимися на мостовых (…) В моменты затишья мы учились, я перебегала Золотоворотский скверик, от которого тогда сохранялись только два параллельно расположенных обломка стены, скрепленные накрест железными прутьями. В Киеве военных лет, как это ни странно, кипела театрально-художественная жизнь. Многие литераторы, артисты, художники, спасаясь от голода, уезжали из Москвы и Петрограда в Киев. (…) Ах, Броничка, Броничка! Мы все по-институтски буквально обожали её. (…) Она навсегда отравила нас любовью к искусству (…) 65 лет назад её система казалась необыкновенным новшеством, вернее дерзновением, а, может быть, даже и дерзостью. Мы в её руках были материалом, из которого она лепила свои динамические скульптурные композиции…»

Когда режиссёру Илье Авербаху, наконец, разрешили экранизировать «Белую гвардию» Булгакова, он стал искать выживших свидетелей тех лет. Нашёл Екатерину Лившиц. Когда он увидел фотографию 22-летней Кати Скачковой, то хлопнул в ладоши: «Так вот же она булгаковская Елена, Ленка рыжая!» Увы, фильм Авербах не снял, умер в 51 год от рака поджелудочной железы. Вернёмся к жизни и судьбе, Екатерины Лившиц. Бенедикт Лившиц влюбился в Катю Скачкову. Сделал ей предложение. Они поженились. Родители Кати Скачковой (из бывших) подарили на свадьбу молодым оставшиеся у них драгоценности, а в туфельки невесты вшили два золотых империала на счастье и богатство.

Муж и жена Лившицы перебрались в Петроград в 1921 году. У них родился сын, Кирилл, Кика. Бенедикт зарабатывал, в основном, переводами. Его переводы переиздавались и после того, как он был репрессирован. Он перевёл, например, «Боги жаждут» Анатоля Франса, на мой взгляд, лучшую книгу о революции и революционере. Слова Франса о главном герое романа, якобинце Эваристе Гамлене (переведённые Бенедиктом Лившицем) я помню с той поры, как я их прочёл: «Он был непостижим. Все люди непостижимы».

Впрочем, к переводам прозы Бенедикт Лившиц относился, как к денежной халтуре, не более. Настолько несерьёзно относился к этой работе, что когда дело доходило до описания одежды, сажал за перевод свою жену. (То-то я удивлялся, когда читал «Боги жаждут», с какой любовной и дотошной точностью описаны костюмы времён французской революции и термидора…) А вот переводы стихов – это другое дело. Когда спустя много лет после гибели Бенедикта Лившица и его реабилитации, стали издавать его антологию французской поэзии: «От романтиков до сюрреалистов» (само собой, название было изменено: «У ночного окна»), Ефим Эткинд во внутренней рецензии писал: «Переводческая деятельность Бенедикта Лившица имеет для нашей поэтической культуры особенное значение (…), в области поэтического перевода Б. Лившиц стоит в ряду с лучшими мастерами этого искусства, ставшими классиками нашей литературы».

В Петрограде Лившицы сдружились чуть не со всей компанией поэтов, писателей и художников, живших тогда в нашем городе – от Мандельштама и Кузмина, до Хармса и Вагинова. На презентации книги писатель Александр Ласкин рассказывал о дружбе Бенедикта и Екатерины с Даниилом Хармсом. Отец Ласкина, Семён, организовывал выставки чудом уцелевших после погромов 30-40-х годов художников-авангардистов, Стерлигова и Глебовой. Стерлигов и Глебова были близкими друзьями Екатерины Лившиц. Вот так и познакомились Ласкины с вдовой Бенедикта Лившица. Ласкиным вдова поэта рассказывала о Хармсе. Эскапады Хармса меня порадовали, но не удивили. Явиться на призывной пункт голым в цилиндре и сообщить, что мечтаешь послужить в Красной армии – уже написан Швейк. Ну, или прогуливаться с дамой (Екатериной) и кавалером (Бенедиктом), а у аптеки сказать: «Извините, мне надо полежать…», после чего лечь на асфальт. Некоторая турбуленция … у аптеки-то… «Человеку плохо? Купить лекарства? Что с ним?» Человек молчит и смотрит в небо. Спутники человека объясняют: «Нет, нет, всё в порядке, просто человеку надо полежать…» – Ааааааа … и с опаской поглядывая на человека, вдаль, бочком, бочком. Нет, это меня не удивило. Меня удивило ласкинское удивление. Цитирую: «Я был поражён дружескими отношениями Бенедикта Лифшица и Хармса. Они мне казались такими разными…»

Как меняются времена… Бенедикт Лившиц, старый футурист, составитель первых футуристических манифестов и молодой авангардист, составитель манифеста «Левого фронта искусств» (переименованного в ОБЕРИУ) что ж тут разного-то? Почему бы им не подружиться? Конечно, к тому времени Бен Лифшиц стал неоклассиком, но ведь и Хармс в эстетическом отношении двигался слева направо… Уж скорее можно было изумиться приятельством Хармса с Кузминым и Ахматовой, чем с автором «Полутораглазого стрельца».

В 37-м году Бенедикта Лившица арестовали. Вдова описывает этот арест: «В коридоре, против моей комнаты сидел дворник, уныло свесив голову, он просто хотел спать. Было пять часов утра. Я пошла к мужу. Шторы в его комнате не были раздвинуты, горел яркий вечерний свет. Два человека в военной форме стояли посередине. У книжных полок, подальше от прочей мебели, сидел Б. К. (Бенедикт Константинович Лившиц – Н. Е.) Он был не одет. Мне это показалось таким унизительным. Ни на кого не глядя, я подошла к нему и очень строго сказала: «Почему ты сидишь в одном белье? Надень халат!» – «Вы жена?» – спросили меня. – «Да». Тот, что пограмотнее, – очевидно, не просто солдат, а сотрудник, – он и распоряжался всем, снял с гвоздя халат, ощупал карманы и дал мужу: «Ну что ж! Начнём с этого угла» (…) Сначала они не позволяли мне говорить с мужем и подходить к нему, но потом пообвыкли и уже не мешали нам. Обыск длился более 12 часов, и всё это время я либо ждала рядом с ним, либо даже у него на коленях. Сын пошёл в школу, и, когда он вернулся, я позвала его к отцу. Они сидели лицом к лицу, и отец что-то говорил сыну. Мальчик смотрел ему в глаза и только молча кивал головой. Я никогда не спрашивала сына, что говорил ему отец».

Начались стояния в тюремных очередях для передачи денег. В книге тоже есть соответствующее описание: «Сначала очень трудно было с передачей денег в тюрьму. Мы дежурили, ходили на перекличку, перед днём передачи ночевали на Воинова, а приняв деньги у первых 10-12 человек, гэпэушник выглядывал из окошечка и говорил: «Квитанции кончились, больше денег не принимаю». Это было специально сделано для издевательства над заключёнными, и над теми, кто передавал письма. Ведь письма, свидания, передачи, пока шло следствие были запрещены. Единственная весточка с воли были денежные передачи. Если деньги у вас приняли, значит, заключённый находится ещё в этой тюрьме, а он в свою очередь знал, что вас ещё не взяли, что вы на воле. Игра в дефицит квитанций продолжалась после ареста мужа месяца два или три. Эти толпы, дежурящие около тюрьмы, эти переклички, всенощные брожения по набережной, не могли не привлекать внимания прохожих. Очевидно, это сочли неудобным и канитель с квитанциями кончилась (…) Было ещё справочное бюро – на Чайковской, в перестроенной Сергиевской церкви. Огромное помещение, толпа женщин, окошко, через которое дают справку, долгое стояние в очереди. Если скажут только статью, значит – ещё здесь, ещё не судили, ещё никуда не переведён. А иногда объявление приговора, тогда – истерика, крики, обмороки. За порядком наблюдал какой-то страж. Он похаживал между нами и восклицал, слышно было всем: «Ну, что вы сюда ходите? Все ваши мужья враги народа. Всех же расстрелять надо. Будь я на вашем месте, ноги моей здесь не было бы!»»

В своих хождениях по инстанциям Екатерина Лившиц дошла и до прокурора. Он ей сказал приблизительно то же, что и неведомый страж: надежды нет. Не вернётся. После чего предложил красивой женщине … выйти за него замуж. Развестись предварительно, само собой. Получил в ответ: «Я с мёртвыми не развожусь…» Так и книга названа. А у Екатерины Лившиц был ещё и сын. Хорошо учился, но был непоседлив и хулиганист. На одном уроке математичка крикнула ему: «Твой отец – враг народа. Он завещал тебе разлагать советскую школу». Мальчик кинулся на идиотку с кулаками: «Я Вас убью…» Был отчислен из школы. А потом арестовали его мать. Как с ней вели следствие, см. выше… Мальчика могли отдать в детский дом, но над ним оформил опеку друг Бенедикта и Екатерины, переводчик Алексей Шадрин, сам только что чудом выпущенный из тюрьмы. Мать отправили в уральский лагерь. Об этом она почти не пишет: «В свердловской тюрьме нас сводили в баню. Сначала всю нашу одежду забрали в прожарку. Полетели в вошебойную печь наши пальто, шубки и шапочки, и мы, совершенно голые, получили из рук мужчины-банщика по кусочку вонючего мыла. Почему мужчины? Разве в женском отделении нельзя было поставить на эту работу женщину, чтобы избавить нас ещё и от этого унижения?»

Началась война. Сын Бенедикта и Екатерины, Кирилл, Кика, подделал свидетельство о рождении, прибавил себе год и ушёл добровольцем на фронт. Погиб в 1942 году в Сталинграде. Похоронен в братской могиле под Мамаевым курганом. Мама с папой хорошо воспитали. Не тварью жандармской, а порядочным, честным, смелым человеком. Екатерина Лившиц выжила. Вернулась. Когда начался процесс реабилитаций, добилась реабилитации своего мужа, своей реабилитации. Более того! Она добилась, чтобы ей (по праву наследования) выплачивали деньги за публикацию прозаических переводов своего мужа. Вот за это хочется поклониться этой женщине сугубо, в пояс. Какого чёрта! Эта великая держава убила её мужа. Избивала, оскорбляла и унижала её. Её сын погиб на фронте. И эта же держава внаглую издавала и переиздавала романы, которые перевёл её муж. Тех же богов, которые жаждут…

Деньги у Екатерины Лившиц появились. Кроме того, у неё сохранились родительские драгоценности. Как они сохранились, об этом рассказали на презентации. У Бенедикта и Екатерины был друг, замечательный искусствовед и (как выяснилось после его смерти, после посмертной публикации его военной повести «Турдейская мадонна») не менее замечательный писатель, Всеволод Петров. У Екатерины, Бенедикта и Кирилла было две комнаты в коммуналке. В одной жил и работал Бенедикт, в другой жили его жена и сын. Обыск (тщательный) происходил в комнате у Бенедикта. Драгоценности были спрятаны в этой комнате. Так вот то, что было спрятано, доблестные чекисты просто не нашли. Они забрали (а впоследствии уничтожили) то, что никто не прятал. Писательский архив, черновики, письма, дневники. Опечатали комнату, увели арестованного и ушли. Всеволод Петров сломал печать, открыл дверь, нашёл драгоценности. Вышел, запечатал дверь (оттиснул герб оборотной стороной пятикопеечной монеты), сохранил драгоценности, а когда Екатерина Лившиц вернулась, отдал ей эти драгоценности. Как вы понимаете, я недаром помянул пятикопеечную монету. Профессионализму следователей, которые не могут в течение 12 часов найти то, что спрятано, цена – пятак.

У Екатерины Лившиц появились молодые друзья. Люди 60-х, которые пытались найти смысл в бессмыслице, расспрашивали уцелевших, выживших, даже уговаривали их записать свои воспоминания, хотя бы для того, чтобы кровавую, жестокую бессмыслицу не могли повторить. Рассказ одной из молодых, тогдашних подруг Екатерины Лившиц, Ирины Вербловской, стоит привести почти полностью. С преамбулой.

Вербловская за участие в кружке своего тогдашнего мужа Револьта Пименова была отправлена в лагерь, в Мордовию. Там она подружилась с дочкой любимой женщины Ивинской, Ириной Емельяновой. Рядом с женским лагерем был мужской. Мужчины и женщины встречались только на работе. Из мужской зоны в женскую привозили еду. Привозила лошадь. Если потереть лошадь под хвостом, из-под хвоста выпадали мужские записочки, приклеенные уж не знаю чем. Вербловской однажды попалась записочка … на французском. Единственный человек в их лагере, кто знал французский язык, была Емельянова. Она передала записку подруге. Так началась любовь Ирины Ермолаевой и Вадима Козового, арестованного за участие в кружке Краснопевцева. После лагеря Козовой и Емельянова поженились. Козовой стал жить в Москве, в Потаповском переулке. В начале семидесятых в серии «Мастера перевода» он издал составленный им сборник переводов Бенедикта Лившица, с предисловием и комментарием. Это был первый, посмертный сборник стихотворных переводов Бенедикта Лившица. Екатерине Лившиц этот сборник очень понравился. Весь. Она познакомилась и подружилась с Козовым и Емельяновой. Когда они приезжали в Ленинград, то навещали вдову Лившица. В один из своих приездов взяли с собой Вербловскую в дом, где жила Екатерина Лившиц. Это дом на углу Графского переулка и улицы Рубинштейна, построенный в начале 30-х и прозванный в городе: «Слеза социализма». Цитирую: «Такое странное ощущение. Знаете, как от берёзового домика-поленницы в Гатчине, снаружи всё такое грубое … такое серое … брутальное, угловатое, конструктивистское, а внутри – хрупкость, изящество, уют. Я ещё подумала, что это … ну … вот все эти чашечки, вся эта дамская прибранность – компенсация, что ли? – ну, вот за всё, что с ней было… за гибель мужа в лагере, сына на фронте, своё лагерное сидение… Она говорила о лагере. Ей сначала повезло. Её отправили на конюшню. Она спросила у главного конюха, что делать, а он ей: «Нас сюда послали не работать, а сидеть… Если есть возможность – сиди…» Говорила про то, что мужу на допросе выбили глаз. Откуда она это узнала? Жаловалась, что совсем нет подруг. Одна она осталась. У меня была старшая подруга, тогда завотделом эстампов в Публичке. Старая интеллигентка. Я их хотела свести, но завотделом эстампов сказала мне: «Я уже слишком стара, чтобы заводить новые дружбы…»»

Среди молодых друзей Екатерины Лившиц был географ, демограф и исследователь творчества Мандельштама, Павел Нерлер. Вместе с вдовой Лившица он пытался пробить в печать стихи поэта, его мемуары «Полутораглазый стрелец». «Полутораглазый стрелец» был републикован только в 1988 году. Екатерина Лившиц в том же году умерла. Успела только подержать в руках корректуру готовой к печати книги. Павел Нерлер уговаривал Екатерину Лившиц записать то, что она помнила. Кое-что старая женщина записала. Воспоминания о Киеве времён гражданской, о Петрограде-Ленинграде времён НЭП’a, о друзьях, Мандельштаме, Стениче, Александре Дейче, об аресте мужа, о тюремных очередях. На лагере она споткнулась. Только самое начало, как вели по Свердловску с вокзала в тюрьму: «Удивительное зрелище: человек по восемь-десять в ряд молча шагают, окружённые собаками и вооружённым конвоем, люди самых разных возрастов. Мужчины, хорошо одетые с интеллигентными лицами, потом идут тоже строем, женщины. Почти все в шубках (хотя только сентябрь), в модных шапочках или шляпках, впечатление нарядности, но лица бледные, мрачные, идут все по мостовой, глядя под ноги. Прохожие на тротуарах останавливаются, смотрят на это удивительное шествие, но видно, что понимают, привыкли. Вдруг команда: «Садись!» – и все садятся на землю, там, где стоят, – в лужу так в лужу. По команде поднимаются, идут дальше. Зачем было садиться?»

Описала баню и всё. Дальше – конспект, скороговорка. Видно, что невыносимо, тяжело, мучительно ей всё это вспоминать, а уж тем более записывать. Так что мемуарных свидетельств от Екатерины Лившиц осталось не так уж и много. Но Павел Нерлер вместе с Павлом Успенским все эти свидетельства собрали, прокомментировали, добавили письма Екатерины Лившиц, письма её сына с фронта, Павел Нерлер написал прекрасное предисловие: «Офицерская косточка, балетные пачки, перешитый бушлат», издали книжку. Получился роман. Настоящий, интересный, многоплановый с главной героиней, прекрасной, красивой женщиной, Ленкой рыжей из булгаковской «Белой гвардии», дожившей до 80-х годов ХХ века. Выжившей. Письма старой женщины времён застоя читать порой так же мучительно, как и её воспоминания об аресте. Мало женщину мучили, честное слово. Болезни, а лекарства не достать, а к врачам не обратиться – все в отпуск ушли. Водопроводчики с газовщиками хамят и обманывают, нижние соседи хамят не меньше. Зимой и осенью на улицу не выйти, поскользнёшься и на тебе – перелом. Нет, лучики света и здесь проскваживают: «Я оптимистка, утешаюсь тем, что могло быть и хуже, могла бы сломать не одну, а обе ноги, да и руки в придачу: ведь эскалатор – бездушная машина, а «душа» этой машины вместо того, чтобы остановить лестницу, кричала мне: «Туфлю, туфлю, возьмите». Я же беспомощно барахталась на ступеньках и ехала всё выше и выше. Я не крикнула, не ахнула и вместо того, чтобы вызвать скорую помощь, прошкандыбала со сломанным коленом целый квартал до такси и приехала домой. Мне казалось, что если кровь не течёт и кости наружу не торчат, то скорая помощь меня не только не возьмёт, а ещё и выругает. Меня всадили в машину к какой-то пьяной компании молодых парней. Они отвратительно ругались на остановке, но, потом, в машине, сразу переменились, не хотели, чтобы я платила, стали извиняться, что «выражались», а один из них на руках внёс меня в квартиру. Значит, всё же добр человек по натуре…» И сама книжка, несмотря ни на что, добрая, светлая. Трогательная. Обязательно прочтите.

В моем далеком детстве не было явных классовых и экономических делений между детьми. Я не помню, что кто-то обращал внимание на одежду сверстников, или на содержимое холодильника. Больше всего в нашей детской среде ценились естественные таланты. У меня до сих пор, может быть, остались какие-то комплексы из-за отсутствия разных жизненно важных навыков.
Например, я никогда не умел и до сих пор не умею грызть ногти. Там какая-то сложная технология, нужен хитрый подход. Некоторые с таким удовольствием ногти точат, а у меня не получается, сколько не пробовал. А ведь польза налицо: во-первых, на необитаемом острове с голоду не пропадешь. Во-вторых, на том же необитаемом острове можно поддерживать личную гигиену при отсутствии ножниц. Ну и в третьих, говорят, что это занятие успокаивает и помогает сосредоточиться. Это я, правда, узнал уже позже, но тогда просто хотелось научиться.
Еще в детстве глубокое уважение вызывали пацаны, способные свободно рыгнуть или, извините, пернуть. Вот так на пустом месте, по желанию. Эти талантливые ребята всегда вызывали зависть сверстников и пользовались безоговорочным успехом у девушек. Ну, во всяком случае, нам так казалось… А я никакого контроля над этими газовыми выделениями организма не имел, чем был очень удручен.
Зато я умел харкаться. Вернее, я владел правильной техникой, но больших успехов не добился. К сожалению, я не был одарен хроническим насморком, поэтому мои плевки были жидкими и недалекими. Истинные же мастера тщательно и громогласно собирали всю жидкость ротовой и носовой полостей и харкали на расстояния до пары десятков метров. Нам, бесталантным, оставалось лишь с завистью взирать на профессионалов.
Самым, правда, полезным умением был свист. Думаю, не надо объяснять, насколько это было важно для дворовой жизни. Однажды я провел целое лето в тренировках и сумел наконец одолеть аж две техники свиста — сквозь зубы и губами дудочкой. Но громкость моего свиста была просто унизительной. Ее хватало лишь на насвистывание какой-нибудь мелодии, и то не в правильной тональности. А вот дворовые ребята свистели так, что уши закладывало в самом прямом смысле. Засовывали два пальца в рот (настоящие профи использовали даже четыре) и выдавали такой свист, что соня Зорик с девятого этажа просыпался мгновенно. Что же, блядь, они там во рту пальцами зажимали?!
А ведь сколько еще всего мы умели — ездить на перилах, например. А стоять на голове? А кататься на заднем колесе на велосипеде? Или без рук? А проехать по ледяной горке на ногах, не падая? А перескочить одним движением через забор? А сделать полный оборот на качелях, зависнув вверх ногами?
Черт, столько знаний безвозвратно утеряно…

Почему харкают?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *